Борис Мир

 

БЛИК

 

 

Ну, готово?

Почти: сейчас отдам. Покури пока.

Мастер сварочного участка, Володя, садится рядом с моим столом, вытаскивает из кармана синей куртки папиросы. Я беру с пепельницы свою, уже дважды гасшую, сигарету в коротком роговом мундштуке и прикуриваю от его спички. Быстро рисую авторучкой на листе бумаги эскиз последней детали диффузора плоского треугольника, ставлю размеры и пишу в углу: Стенка. Толщ. 8мм. Ст.3 4 шт.. Дата, подпись.

Собираю эскизы, скалываю скрепкой, отдаю Володе. Он рассматривает их и хмурится.

Конус твой этот как будем делать?

Вырежи по развертке и согни.

Тяжело: подгонять придется. Попроще никак нельзя?

Попроще? Ну, если разрезать на клинья, чтобы не гнуть. Только варить тогда много больше.

Ну да, с нашими-то электродами! Так еще сварят. Пусть лучше подгоняют.

Он не торопится уходить на улице погано: пасмурно и ветер.

Cейчас в Москву поедешь?

Нет, сегодня пропущу. С деньгами туговато.

Добейся ты сезонки.

Пробовал: без толку.

Скучаешь здесь?

Я жму плечами: да ему и так ясно. Докурив, он уходит. Я смотрю на часы: пол первого еще полтора часа до конца работы.

Я кончаю в два, она приедет не раньше шести. Скорей бы уже! В прошлую субботу я с ней договорился, что она приедет с Элкой и Ленькой; ему я потом уже позвонил: он отказался не мог. Элка, может, сообразит, что она будет здесь лишней: что-что, дурой ее не назовешь.

Хотя, когда я прихожу к ним в общежитие, она не очень-то спешит оставить нас одних: завалится на кровати с книгой и хоть бы хны. Приходится уходить гулять: осенними вечерами это удовольствие не ахти какое. Да и времени для свиданий у меня до обидного мало: приезжаю в Москву в субботу после работы к вечеру, а в воскресенье в шесть уже приходится уезжать.

Всю неделю вечерами торчу у себя: читаю да курю. Скучно, тоскливо. Раньше каждый вечер бегал по цехам присматривался, но наши мастерские невелики: хватило ненадолго. Днем веселей кругом народ, а вечером сидишь с книгой и только изредка услышишь, как по дороге проедет машина. С диким нетерпением ждешь субботы, когда, приехав домой, переоденешься и полетишь на свидание.

Позапрошлую субботу пришлось пропустить: испытывали сгуститель на всасе земснаряда я дежурил подряд две ночи с субботы до понедельника. Родителям сказал, что это воскресенье буду опять дежурить. И Володьке соврал, что остаюсь из-за денег.

Дел до конца дня больше не было. Я надел пальто, вышел во двор мастерских и пошел к сварочному стенду. Варили течку, эскизы деталей которой по присланному из треста сборочному чертежу делал я. Как у них там получается? Вроде бы все просто, а уже два раза прибегали с вопросами.

Стенд сразу за пакгаузом. Вспыхивают зайчики. Что там начальник мастерских делает?

Я подошел поближе. Начальник увидел меня и сказал, показывая на течку:

Вот: говорят, ты здесь что-то напорол.

Я вспыхнул. Работаю совсем недавно и на малейшие свои ошибки реагирую очень болезненно: страшно боюсь, что обо мне подумают. Настроение сразу портится; чувствую, что начинаю нервничать.

Обмеряю детали и сверяю с размерами на эскизах. Белобрысый Орлов с превосходством поглядывает на меня:

Напорол, инженер! Хоть меряй, хоть не меряй всё так. От его слов чувствую себя совсем убитым. Продолжаю мерить и нахожу в эскизе ошибку. Ну, всё!

Ну, что там у тебя? спрашивает начальник.

Я молча протягиваю эскиз.

Это мелочь: пять миллиметров. Меряй дальше.

Длина следующего листа больше указанного на эскизе на пятьдесят миллиметров это уже ошибка разметки Орлова. Он шумит, оправдываясь: сваливает на пятна на эскизах, из-за которых он спутал тройку с восьмеркой.

Но это еще не всё: общая неувязка намного больше. Приходится лезть в синьку общего вида течки, присланную из треста. Начинаю считать на логарифмической линейке и сразу нахожу одну, потом вторую грубейшую ошибку. Семен Иванович, начальник, ругается:

Опять: сами проверить себя не могут!

Мы с ним уходим в контору.

Проверь-ка быстро все размеры на синьке и внеси исправления. Попробуй успеть до окончания смены.

До конца пятьдесят минут. Приходится спешить и при этом не наделать новых ошибок.

Без десяти два тащу синьку и эскизы в его кабинет.

Ага!

Он просматривает эскизы, а я, сидя рядом с Володькой на старом засаленном диване с провалившимися пружинами, слежу за выражением его лица.

Ну, вот и порядок! На: пусть на часок задержатся и закончат говорит он мастеру.

Ты пока никуда, ладно? Вдруг опять понадобишься, просит меня тот и быстро уходит.

Мы закуриваем. Семен Иванович смотрит на меня:

Что, наволновался? Привыкай: не то еще бывает. Производство! Ладно: иди отдыхай. До понедельника!

 

И вот, наконец, я у себя, дома. Пол третьего.

Мой дом. Это, действительно, отдельный домик, стоящий в дальнем углу двора мастерских, очень маленький: переоборудованная под жилье проходная. Дверь на улицу заколочена. Меня он устраивает прежде всего из-за того, что таким образом без осложнений решился вопрос с моей московской пропиской. Во-вторых, сам себе хозяин.

Домик-крошечка, два окошечка. Одно что на улицу закрыто газетой, чтобы не заглядывали (было пару раз). Комната метров четырнадцати. Печь-плита с широкой щелью, которую я еще не собрался замазать; на ней стоят кастрюли и сковорода. Рядом длинный стол, покрытый клеенкой.

У противоположной стены железная койка, возле нее тумбочка, в нижнем ящике которой я храню свои студенческие тетради с записями лекций, а в верхнем то из продуктов, что не надо прятать от недавно появившихся мышей. Сверху журналы Техника молодежи, стопка книг, самоучитель игры на гитаре, учебник эсперанто и анодированная пепельница, набитая окурками, которые я часто докуриваю поздними вечерами, когда сигареты кончаются.

Обои новенькие, чистые; на стенах две большие репродукции пейзажи Васильева и Шишкина, приколотые кнопками, и гитара, взятая в месткоме. Зато пол не мыт месяца два, с того дня, как я здесь поселился.

Тогда уборщица помыла его и наклеила на окна занавески с фестонами, вырезанные из газеты. Но вымытый он выглядел страшней немытого: половину пола покрывали темно-коричневые масляные пятна. Что здесь когда-то держали смазанный трос, что ли? Занавески я тогда после ухода уборщицы ободрал, а пол решил пока лучше не мыть.

Две табуретки, на одной из них стоит электроплитка. Возле двери мой лучший друг двухкиловаттная электропечка, согревающая особняк начинающего специалиста. Не что-нибудь из ряда вон выходящее: просто огнеупорная труба на ножках с навитой на ней проволокой, закрытая подгоревшим кожухом с дырочками. Но два киловатта это два киловатта: комната согревается быстро.

Электропечка тихонько гудит, а я сижу, не раздеваясь, на табуретке и оглядываюсь, соображая, что нужно сделать и с чего начать. Соображаю туго: устал.

Черт! Кто их просил ставить одновременно и угловой и линейный размеры? По моим примитивным понятиям рабочий чертеж в отличие от студенческого не может быть с ошибками: мне и в голову не пришло что-либо проверить.

Ну, ладно хватит! Десять минут покурю и начну.

Понемногу успокаиваюсь и начинаю чувствовать голод. Кладу мундштук на пепельницу, сбрасываю пальто и кепку и принимаюсь за дела. Наливаю воду из большого чайника в кофейник и ставлю его на плитку. Плитка у меня работает на форсированном режиме: проанализировав закон Ома, я выдрал часть спирали, отчего оставшаяся часть время от времени перегорает, а керамика уже имеет две трещины.

Ать-два ем и берусь за веник. Потом вымываю клеенку на столе и выбрасываю окурки из пепельницы. Складываю ровной стопкой журналы и книги, при этом приходится заставлять себя не заглядывать в них: есть у меня такая привычка.

Кофейник закипает. Переливаю воду из него обратно в большой чайник, надеваю пальто, сую в карман мыльницу и с чайником и полотенцем бегу в мастерские. Запираю дверь умывальной, развожу кипяток водой из крана, снимаю пальто, раздеваюсь до пояса и моюсь. Теплой воды в обрез: еле-еле хватило, чтобы еще вымыть и ноги. Но лучше ничего не придумаешь: душевой нет, а баня на ремонте.

Опять натягиваю на себя майку, рубашку, пиджак, пальто, ботинки с галошами, наполняю доверху чайник и бегу домой. Снова ставлю кофейник на плитку.

Прежде всего, оборудую сетку кровати. Я ее чинил в самом начале, но утром сообразил, что явно необходим дополнительный ремонт: кроме мне подобных на такой никому не уснуть. Стягиваю, оттягиваю, связываю веревкой. С этим делом быстро не управишься.

Кофейник пыхтит. Не убрав кровать, сажусь бриться.

Наконец, вытаскиваю чемодан, переодеваю белье, носки; надеваю чистую рубашку, завязываю галстук. Смотрюсь в зеркало: почти красавец!

Меняю постельное белье, и комната будто преображается. Великое дело свежее накрахмаленное белье: сразу уютней. Но любоваться некогда застилаю сверху старым шерстяным одеялом.

Оглядываюсь: ничего! Отсутствие беспорядка, репродукции и гобелен над кроватью в какой-то мере скрашивают убогость моего жилья.

Последнее: закрыть второе окно газетой. Всё! Только снова захотелось есть. Ничего: еще успею выпить стакан чаю с бутербродом.

До прихода поезда еще целый час. До станции пешком полчаса нормального хода, двадцать минут быстрого. Сейчас пойду.

Да: а вдруг она приехала предыдущим поездом и уже час ждет меня на станции? Запихиваю в рот остатки хлеба с маслом, быстро, давясь, допиваю чай. Скорей, скорей!

...Автобусная остановка рядом. Народ стоит, ждет.

Давно был?

Давно уж!

Автобус подошел через пять минут битком набитый, и влезть мне не удалось. Закурил и двинул на своих двоих по шоссе.

Погода мерзкая: холодный ветер и моросит. Землю развезло. Мокрые деревянные дома, голые деревья. Смеркалось.

Тоска! И кто придумал этот мерзкий городок? Черт знает: ведь всего два часа езды от Москвы. Редкие пешеходы, редкие машины ведь еще нет и шести вечера!

У станции немного поживей: больше света, молодежь спешит в клуб.

На перроне ее нет ни на одной из трех платформ, в зале ожидания тоже. Ладно: буду ждать. Еще полчаса!

Как томительно тянется время. А вдруг она не приедет? Вот так: не приедет и все? Вдруг заболела, или еще что-нибудь?

Я поспешно выхожу на перрон и закуриваю. Да нет же! Почему обязательно должно так случиться? Ну, скорей бы уже! Руки озябли на ветру, я иду в зал ожидания, но уже через минуту снова оказываюсь на перроне.

 

Электричка опоздала на пять минут. Народ сразу хлынул из вагонов, и я увидел её уже, когда платформа опустела. Я подошел к ней.

Здравствуй. Она бледная, без улыбки.

Ты долго ждал?

Страшно долго!

Нет: полчаса.

Как нам добираться?

Можно автобусом, но трудно будет вылезти лучше пешком. Ты не замерзнешь?

Ничего. Далеко?

Не очень.

Я повел её другой дорогой по железнодорожным путям, мимо депо. Направо, под откосом, пойма; за ней Ока, огромный железнодорожный мост через нее.

Кругом ни души. Я останавливаюсь:

Ну, здравствуй! я целую её в губы.

Пойдем скорей: холодно мне.

Свистит ветер, раскачивая серые стебли лебеды и полыни, обрызганные нефтью, сыплет дождь. Рельсы блестят в свете редких фонарей. Мы идем по шпалам, пряча руки в карманах.

Тихонько провожу её к своему домику через дыру в заборе. Снимаю замок, и вот она у меня. Сразу включаю печку.

Она стоит и смотрит.

Раздевайся! она отдает мне косынку и пальто, садится на кровать. Я выхожу в сени, чтобы закрыть наружную дверь на крючок.

Вернулся: она сидит всё такая же невеселая. Я взял ее руки: замерзли, и начал их целовать. Она прижалась ко мне лицом.

Замерзла?

Страшно!

Я включаю плитку, она греет над ней руки.

Есть хочешь?

Ой, очень!

Ставлю на плитку кастрюлю с самодельной селянкой, придвигаю стол к кровати, вытаскиваю припасы из чемодана и тумбочки.

Не очень густо! Главным образом то, что прихватил из Москвы и можно было сохранить целую неделю: в здешних магазинах выбор невелик. Вчера ездил к центру города, ходил по магазинам, где кажется, что конфеты пахнут селедкой и мылом, разглядывал консервные банки с темными грязными этикетками, имевшими вид столетней давности.

Но когда выставил всё на стол, получилось ничего. Банка традиционной кабачковой икры, коробочка тресковой печени; колбаса и яйца, которые я пожарю; финский плавленый сыр в яркой коробке с улыбающейся блондинкой; соленые огурцы; яблоки, конфеты и банка клюквенного варенья. Под конец я вынул бутылки: водка и рислинг.

Выпьешь беленькой?

Я её не пью.

Ничего: немного сразу согреешься!

Хорошо. Только ты тоже немного, да?

Ну, конечно!

Комната как будто преобразилась. Ярко блестят тарелки, шипит яичница на сковороде, от горячей капусты поднимается пар, в стакане и кружке колышется холодная водка. И главное: я не один. Она сидит рядом, такая в модном костюме из черного муара и капроновой блузке со стоячим воротником, перевязанным тёмной ленточкой.

За твой приезд!

От водки становится тепло и постепенно появляется легкий туман в голове. Она очень голодна: видно после лекций не успела поесть; я всё подкладываю ей на тарелку. А самому есть не хочется: немного закусив, закуриваю.

А ты что больше не ешь?

Уже больше не хочу.

Допей мою водку.

Я себе еще налью.

Нет: допей мою я всё равно больше её не буду.

Я наливаю ей рислинг в свою кружку.

Совсем другое дело! Как вы эту гадость пьете?

Но мне водка определенно не мешает, тем более в таком количестве, как сейчас. Пьян не пьян: просто стало легко, забыты все сегодняшние и вчерашние волнения. Мне весело нет тоски в сердце. Очень хочется сейчас вот обнять её но пусть она ест.

А ты сам? А то мне аж неудобно.

Ешь, не обращай внимание!

Может быть, еще хочешь выпить?

Отрицательно качаю головой в ответ. Я не хочу по-настоящему опьянеть, а мне это нетрудно.

Табачный дым никогда не бывает так вкусен, как после чего-нибудь крепкого. С наслаждением втягиваю его в себя.

Уф, объелась! Как здорово ты сделал селянку.

Консультация девушек из бухгалтерии.

Элка бы знала, что такое приготовишь точно приехала бы.

Готов ей специально послать целую кастрюлю: за то, что не приехала!

Я обнимаю её и целую в шею. Шея нежная, теплая и пахнет духами Днiпро. Мне они когда-то ужасно не нравились, потом я к ним привык.

Галка, милая, как здорово, что ты приехала!

Она треплет мне волосы. Я крепче сжимаю её плечи, впиваюсь губами в рот.

Подожди! но я не жду, покрываю поцелуями её руки, плечи, грудь. Не надо так сразу!

Ну, хорошо!

Я прибираю со стола грязную посуду, потом снова закуриваю.

Как много ты куришь!

Да, пожалуй. Стоит мне хоть немного выпить, я начинаю курить почти совсем без остановки.

Брось иди сюда!

Я сажусь рядом с ней на кровать. Она полулежит в моих объятиях.

Что у тебя за книги?

Продолжая обнимать её одной рукой, тянусь другой к тумбочке за книгами. Бергельсон, Роллан, Гёте, Тетмайер, Происхождение семьи, частной собственности и государства Энгельса. В месткомовской библиотеке полный шкаф книг: я сам могу брать оттуда, сколько мне захочется.

Ты здесь много читаешь?

Что еще делать вечерами?

А это что такое?

Учебник эсперанто.

Что-то слышала: какой-то язык, да?

Международный вспомогательный язык. Изобретение одного человека варшавского врача Людвига Заменгофа.

Трудный?

Да нет: исключительно легкий, простой. Понимаешь: человек, изучив несколько языков, пришел к выводу, что для понимания друг друга совсем ни к чему сложная грамматика и огромное количество корней. Взял и упростил всё до пределов необходимости. А корни слов набрал из различных языков: латинского, древнегреческого, немецкого, английского, из славянских языков. Наиболее употребительные: половина понятна сразу.

Где ты её достал?

У архивариуса.

С ним я познакомился сразу, как появился здесь. Он работал по договору: просматривал документацию за прошлые годы, определяя, что подлежит хранению, а что надо уничтожить. Часто засиживался допоздна, и я, пользуясь этим, приходил к нему поговорить.

Он рассказал мне уйму интересного. Что был когда-то социал-демократом-интернационалистом, а его жена правой эсеркой. Как побывал в ссылке, про гражданскую войну.

Об эсперанто я когда-то прочитал в газете, но из прочитанного трудно было понять, что это такое. Архивариус в первый же вечер заговорил о нем и назавтра уже принес учебник: сказал, что старается пропагандировать этот язык. Сообщил, что в городе живет один старик, который переписывается на эсперанто с Жаном-Пьером Шабролем.

Она внимательно слушает.

Как он заучит?

Красиво очень.

Скажи что-нибудь.

Например?

Ну: до свидания.

Ĝis la revido. (Джис ля ревидо.)

Правда: красиво. А я люблю тебя? Тоже для примера.

Mi amas cin. (Ми амас цин.)

Я люблю тебя: тоже для примера. Может быть, она ждет, что я это скажу всерьез. А я и сам не знаю, что у меня с ней. Но это не любовь: не то, что было у меня, когда я впервые увлекся Олей, своей сокурсницей; нет того чувства. И иллюзий никаких: я знаю все ее недостатки и нисколько её не идеализирую.

Почему же я так рвусь к ней, с нетерпением ожидая субботы? Неужели только оттого, что угнетает одиночество? А может быть, всё еще проще? Архивариус как-то раз сказал: Многие женятся только потому, что шишка стоит.

Да: она физически привлекает меня. Её нельзя назвать красивой, но многие сейчас находят её интересной. У нее статная красивая фигура, длинные и стройные сильные ноги. Моему мужскому самолюбию льстит, что на нее оглядываются, когда вместе гуляем в парке или по вечерней улице Горького. Мне приятно, что кто-то может мне завидовать, когда я иду, обняв её за плечи, как это стало недавно модно, или просто под руку.

А потом мы уходим в тихие заснувшие улицы, где никого нет. Я обнимаю её за талию, её руки ложатся мне на плечи, и мы часами стоим и целуемся. Стоит самая лучшая пора в Москве конец мая. Тепло легкий ветерок лишь слегка холодит кожу под одной только тонкой шелковой тенниской.

Я тогда писал дипломный проект, у неё была весенняя сессия нам удавалось встречаться не чаще двух раз в неделю. Я уезжал со свидания самым последним трамваем и назавтра работал, прихватывая ночь, потому что времени до защиты было в обрез.

Знал я её давно, но встречаться мы начали только тогда, весной, когда после долгого перерыва увидел её, и она показалась мне вдруг другой гораздо более привлекательной. Может быть, в этом были виноваты её новая прическа и этот модный сарафан из черного муара с капроновой блузкой, очень шедшие ей? Или это просто была лучшая пора её расцвета? Я пошел её тогда провожать; по дороге мы очутились в кино, а потом допоздна сидели на бульваре и целовались. С этого начались те удивительные вечера.

Потом я защитился и укатил на юг, а приехав, начал здесь работать. В сентябре наши встречи возобновились, но встречаться мы могли лишь раз в неделю. Погода уже не очень располагала к прогулкам, но другого выхода мы не имели.

О чем ты думаешь?

Да так. Можно, закурю?

Кури.

Она редко противоречит мне. Неужели я настолько нравлюсь ей? Красавцем меня не назовешь, к тому же я на пару сантиметров ниже её. Поэтому когда мы встречаемся, она всегда в туфлях на низком каблуке. Только один раз одела на высоком: мы шли на вечер я сам её уговорил.

Когда-то она, приехав в Москву учиться, поселилась у своей тетки в нашей квартире. Она казалась мне очень уж провинциальной, страшно неинтересной я даже вначале третировал её. Позже наши отношения улучшились, и потом случилось так, что тело и грудь стали первыми, которых посмели коснуться мои руки. И для неё я был первым, кому она это позволила.

Но дальше этого у нас не заходило. Я считал, что не имею права портить ей жизнь, раз не собираюсь жениться на ней: зачем ей слышать потом упреки мужа, что не сумела себя сохранить? Так думал я, так думало и большинство моих друзей.

К ней я испытывал противоречивые чувства: удовольствие от прикосновений к её телу сочеталось с отвращением к самому себе и к ней за то скотское, что в этом было. Не было ни единого поцелуя, ни ласкового слова. Наоборот: я наговорил ей тогда немало обидного.

Без сожаления я прекратил эти отношения с ней еще до того, как она перебралась в институтское общежитие. У меня были девушки: я влюблялся, ревновал, переживал. Была женщина во время летней практики.

И вот с этой весны у нас началось что-то другое. Интимные ласки, которые она мне позволяла, уже не внушали мне никакого отвращения: я часто теперь был с ней нежен. Мне было легко и хорошо с ней. О будущем я пока не задумывался, но из-за тех же, прежних, соображений не добивался от неё большего.

Галочка!

Да?

Что ты нашла в таком вот коротышке?

Кокетничаешь?

Нет, честно! Я, знаешь, думаю: Женька ведь ненамного ниже меня и переживает, когда на танцах девчонки не хотят идти с ним. Две трети, говорит, выше меня. А ведь такого, как он, поискать еще!

Причем тут Женька?

Да всё притом: ты же тоже выше меня.

Мы одного роста.

О, какое великодушие! Хочешь за это конфету?

Хочу. Две, одну она сует мне в рот.

Конфетой мне рот не заткнешь где ответ на мой вопрос?

Ты что серьезно?

Как нельзя более. Так что же?

Пожалуйста. Внешне твои глаза и волосы.

На голове? вдруг сдуру брякаю я.

Не хами! Тьфу ты! Надо выкручиваться.

А что такого я сказал, а? Я ведь весь волосатый.

Ну тебя! Глупый!

Ага: дурак. Всё ясно: дам Женьке как следует по башке он обалдеет и начнет им нравиться. Дураки ведь, действительно, имеют успех: болтают что угодно без остановки, и порядок девчонки довольны! затараторил я.

Нет, ты умный! остановила она меня. Ладно: проскочило!

Умный дурак?

Перестань!

Галка! Я крепче обнимаю её. Она гладит меня по лицу:

Понимаешь, я серьезно. С тобой интересно: ты много знаешь, во многом разбираешься мне приятно, когда мне об этом говорят. И в компании: неплохо поешь, здорово танцуешь. Умеешь слушать других и не болтать.

В общем: живой и интеллигентный мальчик. Ах ты лапочка! я чмокаю её в щечку.

Что это ты такой сегодня?

Рад: что ты приехала и нам никто не мешает. Выпьем за это!

Тебе хочется?

Да не водки. Немного рислинга. И еще: могу создать уютный полумрак.

Давай. А как?

Элементарно! я включаю плитку и гашу свет. Спираль, постепенно накалившись, освещает слабым светом угол комнаты и кусок потолка. Теперь гораздо уютней: не видно ни грязного пола, ни развалившейся печки.

Здорово!

Правда?

Очень! Слушай: спой что-нибудь, пожалуйста.

Я снимаю со стены гитару. Очень эффектно, но играть я не могу: только в такт ударяю по струнам.

Помню двор, занесенный

Белым снегом пушистым...

Она подпевает мне.

...Спета песня. Я трогаю струны, любуясь дрожащими звуками, а она лежит, подложив руку под голову, о чем-то думает.

Потом мы включаем свет: снять и повесить юбку на спинку кровати. Чтобы дальше не мялась и заодно отвиселась. И блузку тоже.

Я снова гашу свет и сажусь к ней. Она лежит, укрыв ноги верхним одеялом. Её плечи и руки круглы и теплы, а кожа нежна и шелковиста. Я наклоняюсь к ней, целую ложбинку между грудей, полуприкрытых тонким гипюром комбинации. Потом жадно приникаю к её рту, как будто хочу выпить, высосать её всю. И это длится долго. Я пьянею по-настоящему, кровь ударяет в голову. Стягиваю бретельки с её плеч: она нисколько не противится, продевая в них руки.

Тусклый свет, отразившись от потолка, падает на её открытые девичьи груди. Они как у греческой статуи стоят без всякого лифчика. Его и не было на ней: специально для меня. Маленькие розовые соски торчат, набухшие от возбуждения. Груди твои как гроздья винограда, сосцы как молодое вино. Я касаюсь их губами, потом снова надолго приникаю к её рту.

Поцелуям нет конца, они всё жарче и ненасытней. Пусть больно от неутоленного желания я не могу остановиться, не могу оторвать губы и руки от её великолепного тела, такого покорного моим ласкам, с такой жадностью ожидающего каждого нового поцелуя.

Галка! Милая, чудная, хорошая! шепчу я, уткнувшись разгоряченным лицом в её плечо. Она крепко обняла меня. Тихонько гладит и целует мои волосы. Боже, как мне хорошо сейчас! Понимает ли она, что мне дал её приезд сюда?

Ты, ты! Какой ты! шепчет она и вдруг начинает целовать мои руки. Ты не знаешь, какой ты!

Я? Какой?

Вот такой! Ласковый, нежный, пылкий! Я не представляю, не верю, что кто-нибудь может быть ласковей, нежней тебя! Она это так искренне: я чувствую, что льдинка внутри у меня, которая мешает сказать ей любимая, подтаивает.

Тебе больно? вдруг спрашивает она.

Что?! Откуда ты знаешь такие вещи?

Это правда? Мне Вера говорила: она ведь врач. Правда? Бедный мой! Ты полежи так, у меня на плече.

Мы тихо лежим; она закрыла глаза видно, дремлет.

Хочешь спать?

Нет жаль терять время: у нас ведь только сегодняшний вечер и день завтра.

Зачем она вспомнила это? Завтра вечером её уже не будет здесь я опять останусь один: мне сразу становится тоскливо.

Я сажусь и закуриваю. Она тоже приподнимается, натягивая на плечи бретельки; исчезает под голубым шелком её грудь.

Если бы она не уезжала, если бы могла быть со мной каждый вечер! Чтобы можно было, оторвавшись от книги, что-то спросить у неё, а не молчать и думать про себя. Чтобы можно было уходить от неурядиц на работе и убожества быта в теплоту ее тела, в ласку её губ и рук.

В стакане налитое, но так и не выпитое вино. Оно сейчас весьма кстати.

Мы пьём терпкое, чуть горчащее вино, приятно холодное. Я накладываю ей на колени яблок, а сам продолжаю сосать дым.

Завтра вечером ты уедешь, говорю я.

Ты из-за этого вдруг такой?

Я киваю.

Других причин нет?

Нет.

Да?

Да. На работе, в общем, всё нормально; бывают мелкие неприятности но это ерунда: их у меня, пожалуй, меньше, чем у других здесь.

Но тебе неинтересно, да?

Посему? Я же тут на производстве: вижу в металле почти всё, что черчу. Ну, конечно, пока еще трудновато: нет практического опыта, да и подзабыл кое-что, приходится снова смотреть. Но мной, вроде, довольны, считают, что справляюсь. Работа всякая, конечно. Недавно вот пришлось переделывать чертежи литых деталей; нельзя было заказать пришлось лепить из кусков, чтобы обойтись только механической обработкой и сваркой.

Это что: плохо?

Ага: коряво. Но другого выхода не было. Но у нас здесь зато работают два автоматических земснаряда. Галка, а хочешь, я тебе завтра один покажу?

Конечно, хочу: я ж никогда еще не видела. Значит, тебе интересно?

Понимаешь, во время работы да. Только потом всё время один тут вот.

...А что делать? У меня быстро складываются неплохие отношения почти со всеми, но близко с кем-нибудь я схожусь нелегко. Для этого необходимо взаимопонимание общность интересов, взглядов. Пожалуй, мне интересней всего с архивариусом несмотря на большую разницу в возрасте. У остальных, с кем мне интересно потолковать, семьи.

Просто собутыльников я не ищу. Моя водка книги. Но плохо, когда кроме них нет других собеседников.

Да: еще занимаюсь гантелями, пытаюсь научиться играть на гитаре, учу эсперанто. Можно забить свободное время до отказа, но слишком не хватает другого такого, как сейчас. Кого-нибудь я мог бы здесь себе найти, но слишком знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Потому что есть она, и потому, что встречаться одновременно с несколькими я не могу: уже пробовал.

Плитка, ярко вспыхнув, перегорает.

Ничего: я сейчас починю, говорю я, собираясь встать.

Подожди!

Что ж, хорошо и так в темноте. Я держу её руку и знаю, что не один.

 

Ты где будешь спать? спрашивает она.

Я прихватил, уходя с работы, ключ от нашего кабинета: там можно было переночевать на диване.

На полу. Только газеты постелю.

Правда: если бы Элка со мной приехала?

Элочка душевная: уговорила бы меня лечь с вами, в середку чтобы уберечь от насморка.

Бедненький!

Ага. Возьми меня на ручки!

Иди!

...Мы лежим рядом в белоснежной постели; она положила голову мне на руку, я крепко обнял её. Уже очень поздно, но мы не спим.

Потом я снова начал целовать её. Её губы и глаза, шея, руки и плечи, ее грудь и соски, ноги и живот делали меня всё неистовей.

Дальше всё произошло очень быстро. Горячая рука моя, скользнув по спине, легла ей на бедро и потянула трусики. Она схватила её, шепча:

Боря! Боренька! Не надо! Я заткнул ей рот поцелуем.

Рука её слабела. Она закрыла глаза и покорилась мне, лишь негромко застонав и мотнув головой от боли.

Она беззвучно заплакала, уткнувшись головой мне в грудь, когда всё было кончено. Я тихонько глажу и целую её, шепча ласковые слова.

Мы очень не сразу спохватились. На простыне было лишь маленькое пятнышко крови единственное. Я открыл тумбочку: там были вата и бинт, и, накинув на плечи пальто, вышел на крыльцо.

Ветер утих, больше не моросило. В разрывах облаков сверкали звёзды.

Завтра будет хорошая погода, подумал я; мне было удивительно легко.

...Она уже лежала в постели. Я сбросил пальто.

Хочешь вина, Галочка?

Да.

Я выливаю в стакан остатки рислинга. Она крепко-крепко обняла меня, прижалась и шепчет:

Борька!

Галочка, родная! я не знаю, как передать всю нежность, которую испытываю к ней. Галка! Любимая! Я спохватился, но тут же почувствовал, что, кажется, не покривил душой.

Борька, Боренька! Борька мой!

Спи, моя хорошая, моя маленькая! Спи!

Она вскоре уснула, продолжая обнимать меня. А потом заснул и я; крепко, и ничего не снилось мне в ту ночь.

 

 

Первое, что я увидел, когда проснулся: она тихонько лежит рядом и смотрит на меня. Я улыбнулся ей; она улыбнулась в ответ и засмеялась, потом прижалась ко мне щекой и легонько ей потерлась.

Газета желтовато просвечивала. Я снял кнопки, откинул верхнюю половину её и увидел, что двор залит солнечным светом.

В комнате было душно, я открыл настежь дверь в сени и снова забрался под одеяло. Мы лежим, тихонько лаская друг друга. В моей ладони её упругая нежная грудь.

Потом воздух становится чистым и холодным. Закрываю дверь, включаю электропечку, соединяю спираль на плитке и ставлю кофейник. Одевшись, прихватываю туалетные принадлежности и бегу умываться.

Сторожиха дремлет, сидя на лавке у входа в мастерские.

Тётя Груня, а тётя Груня!

А?! А, это вы. Доброе утречко!

Доброе утро! Ключ от умывалки дайте.

Да там открыто. А чего это вы в Москву не уехали?

Я не стал отвечать: ответишь на один вопрос, задаст еще десять махнул рукой и ушел в умывалку. Умылся по пояс холодной водой. В теле бодрость, настроение отличное.

Вернулся к Галке. Она уже успела одеться. Умываться ей пришлось над плитой; я снял одну конфорку, и вода стекала на золу, до половины заполнявшую топку. Потом она стелила постель, а я брился.

Вдвоем моем грязную посуду и садимся завтракать. На аппетит не жалуемся. Рислинг, правда, уже весь.

Я тебе не дам водки.

Хорошо.

А тебе хочется?

Ага.

Очень?

Ага.

А я не разрешаю.

Ну, так я и не буду. Я буду слушаться. Я буду хорошим.

Она смеётся. Она сегодня такая весёлая, счастливая и такая близкая мне.

Я, правда, не буду пить водку. Я, правда, буду тебя слушаться, повторяю я, целуя ей руки.

Ладно уж: налью тебе немного.

И себе тоже.

Ну её!

Я один не буду. Хоть пригуби мою.

Ладно. Чтобы всё было хорошо!

Она отпивает глоток.

Гадость, всё-таки.

По-моему, не совсем: после неё только сильней аппетит да лёгкая приятная расслабленность во всём теле. Всё хорошо, великолепно, замечательно! Настроение у меня такое, какое обычно бывает на праздник. Хочется петь, дурачиться, шалить.

Пар весело бьет из носика кофейника. Мы кладем в чай клюквенное варенье и пьем горячий ярко-красный напиток, кисловатый и удивительно приятный после водки и плотного завтрака.

А солнце светило в окно, обещая отличную прогулку. Мы одеваемся.

Я стою на крыльце. Груня попрежнему сидит на скамейке, но уже не дремлет. Может быть, уйдет на минуту? Да нет, всё сидит. Как Галке выйти?

Я направляюсь к сторожихе.

Сидим?

А что делать? Дело стариковское. Гулять идете?

Точно.

Правильно, чего дома-то сидеть. Ваше дело молодое.

Как её увести?

Вы что, так всю ночь по двору ходите?

Да что вы! Выйду, посмотрю: всё в порядке, да и иду прилечь.

Где?

А в комнате мастеров. Там стоит деревянный диван но я делаю удивленное лицо:

Да где же там можно лежать?

Она с охотой встает:

А вот пойдемте, покажу.

На диване постелена телогрейка. На столе рядом чайник, кружка, сахар и черный хлеб.

Чайком вот еще балуюсь. Скучно, конечно.

До скольки дежурить?

До вечера. Долго еще, она зевает. Вам тоже, поди, скучно. Чего себе никого не заведете? Дело молодое. Чего ж? Или найти сами не можете? Пособить могу.

Ну да?

А как же? Ничего не стоит. Человек вы образованный: поговорить умеете; слова там разные, какие надо, знаете.

Какие слова?

Да я разве знаю? Вам, молодым, это виднее. А девку я для вас найду запросто.

Ладно, не надо. Есть у меня.

Есть? А чего всё дома один сидите? Да и не разу вас тут ни с кем не видели.

А то бы вы знали?

А как же? Куда денешься? Обязательно знала бы. Или в Москве она у вас?

В Москве.

Вот ведь: она в Москве, так вы тут ни с кем ни-ни. Самостоятельный, значит, человек, рассуждает она.

Ну ладно, я пошел.

...Галя ждет меня за забором.

Наконец-то!

Мы идем с ней по улице, взявшись за руки. Я передаю ей разговор со сторожихой: оба хохочем.

Погода замечательная: ветра нет, воздух по осеннему прозрачен и бодряще холоден. Солнце светит вовсю. В высоком голубом небе редкие белые облака. Под ногами, на песке, желтые листья. Людей почти никого.

Дорога делает крутой поворот и начинает спускаться к Оке. Понтонный мост разведен: катер тянет по реке баржу.

Мы стоим у берега, смотрим, как играют блики на воде. Мост начали сводить, потом загудели машины, двинулись на другой берег.

До снаряда недалеко. Мы вскоре подходим к пульповоду.

Как шуршит!

-Это гравий. А вот загремел большой камень. Слышишь? грохот удаляется.

Лодки у берега нет.

Галочка, я сейчас схожу на снаряд и приеду за тобой на лодке.

Пойдешь? Как?

По пульповоду. Ну, по этим трубам, что на поплавках.

Не упади!

Ну что ты, я же не в первый раз.

На чертежах на плавучем пульповоде всегда нарисован досчатый настил с перилами. Пока я этого не видел ни на одном земснаряде: ходят прямо по трубам. Приходится быть внимательным, чтобы не соскользнуть и не оказаться в воде. Хуже всего, когда переходишь шаровой шарнир. Один из них, к тому же, течет; тонкая струйка бьет вверх. Попало немного на брюки.

Вот и снаряд. Хватаюсь за стойку ограждения и залезаю. Она кажется очень маленькой там, на берегу. Я машу ей, потом поднимаюсь в багерскую будку.

Работают Геннадий и Сашка, оба молодые. Геннадий багермейстер, сидит у пульта. Простой с виду, скромный, очень спокойный и приветливый. Страстный любитель пчел: может часами рассказывать о них.

Сашка высоченный, стройный, широкоплечий. С тонкими чертами лица. Любитель анекдотов, особенно соленых; остёр на язык и весьма не дурак.

Оба великолепные специалисты: снаряд у них работает как часы.

Здравствуйте!

Привет! Ты чего это? удивляется Сашка моему появлению. Выходной ведь. Ладно, закурим, и рассказывай.

Я протягиваю ему пачку. Закурили.

Слушайте, ребята, я, понимаете, одной дивчине обещал снаряд показать. Мне лодка нужна, привезти сюда.

Ну что ж, пусть посмотрит, говорит Гена.

Симпатичная? спрашивает Сашка. А то не дам лодку.

По-моему, да.

Посмотрим. Ладно, лодка у носа привязана, слева. Слушай, а кто она такая?

Учительница, вру я.

Наша местная?

Да тебе-то какое дело? вмешивается Гена. Ну, чего ты привязался?

Я забрал лодку и поплыл к берегу.

Поехали!

Она с любопытством смотрит снаряд. Корпус слегка вибрирует. Лебедки как по волшебству вдруг включаются, и снаряд начинает поворачиваться.

Знаешь, как называется рабочее передвижение земснаряда? Папильонаж: порхание бабочки. По-французски, начинаю я объяснять.

В машинном зале гудит огромный двигатель землесоса.

Вот им и качают пульпу. Как можно популярней объясняю, как транспортируют грунт в турбулентном потоке воды.

Он что: совсем без людей работает?

Да нет, пока еще не удается. Они наверху, в багерской будке. Там пульт управления и приборы.

Взбираемся по крутой лесенке наверх.

Здравствуйте! она встала в двери, не решаясь пройти дальше. Сашка галантно поднимается ей навстречу:

Здравствуйте! Саша. Проходите, пожалуйста.

Гена повернул голову в её сторону и улыбается своей обычной доброжелательной улыбкой.

Медленно двигаются стрелки контактных приборов: манометра и вакуумметра; когда они доходят до установленных крайних значений, вспыхивают лампочки на пульте, говорящие об отдаче команд включения той или иной лебедки. Пульт неказистый, изготовленный нашими мастерскими; надписи сделаны от руки. Половина датчиков тоже самодельные. Вот, хотя бы, прибор положения снаряда в забое: корпус изготовлен из двух алюминиевых кастрюль; магнитные стержни прикреплены к поплавку, сделанному из пластмассовой коробочки, купленной в галантерейном магазине. Это далеко еще не совершенные приборы и не только с виду. Но лучшего пока еще нет. Этот снаряд один из первых, которые были автоматизированы. Дело только начинается: трудностей и проблем уйма.

Но уже сейчас почти по два часа может работать без всякого вмешательства багермейстера. Гена читает книгу, время от времени посматривая на амперметр и манометр. Он знает: если одновременно начнут сильно уменьшаться ток и повышаться давление, значит где-то в пульповоде грунт начал оседать на дно, перекрывая сечение трубы. Если не принять мер, образуется пробка. Нажатием кнопок он отключит автоматику и поднимет всас, чтобы промыть пульповод чистой водой. Потом, минут через десять, снова опустит его на грунт и включит автоматику.

Вместе с Геной рассказываю ей, как что работает. Я вижу, что Галка здорово заинтересовалась.

Неожиданно снаряд начинает сильно трясти.

Камень! Геннадий выключает главный двигатель. Вибрация ослабевает, потом наступает тишина.

Айда! говорит Сашка. Ребята уходят вниз.

Что случилось? спрашивает Галя.

Обычная история: камень попал. Прошёл через всас и застрял в рабочем колесе. Они пошли вытаскивать его.

Хорошие ребята. Особенно Гена.

Да? А не Сашка? Он куда красивей.

Только, видно, много о себе воображает.

Честно?

Дурачок ты!

Умный дурак?

Умный дурак, ага. Ладно, пойдём?

Подождём: Сашка нас отвезет, чтоб лодку обратно забрать.

А они скоро?

Сейчас узнаю, я спускаюсь в машзал.

Крышка ревизии снята. Сашка орудует ломом и тихонько матерится.

У, черт! Никак! Камень застрял прочно.

Передохни! Давай я, говорит Гена.

Сашка закуривает. Гена орудует ломом более спокойно, и получается у него лучше. Камень начинает поддаваться. Сашка бросает папиросу, сплевывает и снова берется за лом. Несколько движений, и камень удается вытащить.

Потом Гена поднимается в багерскую, Сашка остается в машинном зале у реостата. Я с ним.

А она ничего! На танцы с ней пойдешь вечером?

На танцы?

Ага. В клуб, на станцию.

Может быть. А на карте кто?

Царевна-несмеяна. Верка.

Чего ты её так уж?

А что она без конца слишком на всё обижается? Подумаешь тоже!

Заработал заливочный насос. Потом вздрогнул и начал вращаться двигатель землесоса. Сашка завозился у реостата.

Двигатель ровно загудел, песок зашуршал по трубе.

Всё!

Ты отвези нас сейчас.

Ага.

Попрощались с Геннадием. Сашка отвез нас на берег.

До свидания!

Счастливо!

Теперь осталось показать ей карту намыва. Мы идем вдоль пульповода, лежащего на земле.

Пошли по трубе, предлагаю я.

Пошли! Она идет, слегка балансируя руками, впереди меня, часто оборачиваясь и улыбаясь.

У намытого склада пульповод начинает идти вверх.

Не боишься?

Вот еще!

Пульповод подперт несколькими деревянными эстакадами. В самом высоком месте до земли метра четыре: боюсь, не закружилась бы у неё голова. Она медленно идёт впереди.

Но вот уже и обвалование карты. Мы спрыгиваем на песок. Она немного побледнела, но глаза весело блестят.

Что, ёкает сердечко?

Она кивает:

Здорово! Страшно было.

Пульпа с шумом вытекает из рассекателя на конце трубы. Тёмная тяжёлая струя на лету рвется на огромные клочья и падает на поверхность карты. Широко растекаясь по ней, пульпа скатывается по небольшому уклону от места падения и всё больше светлеет, теряя оседающий песок. Среди песка много гравия, попадаются камни и раковины. Всё чисто отмыто и плотно уложено просачивающейся водой.

Борь, кто ж это придумал?

Гидромеханизацию? Да еще Геракл.

?

Авгиевы конюшни он ведь очистил потоком воды: помнишь, да?

Борис! К нам подходит высокая девушка в резиновых сапогах. Это Вера рабочая карты, или как их называют, картёжница.

Здравствуйте!

Гуляете?

Экскурсию провожу. Много гравия!

Много. С утра еще попали в забой.

Как дела у вас?

Да всё по прежнему. Борис, я к вам хотела завтра придти: у меня в контрольной по математике не всё получается вы мне не поможете?

А что там?

Я вам могу показать, она у меня с собой. Она студентка-заочница. По математике я ей помочь, конечно, могу. Первый курс, элементарщина.

Мы спускаемся с карты к будке картёжниц.

Эти все я сделала. Вот эти три мне помогите, пожалуйста.

Нахождение предела функции, определение производной, нахождение точек экстремума. Помню хорошо. Тем более что у неё есть учебник Лузина, если что.

Галь, извини: я недолго.

Хорошо, хорошо! она вытряхивает песок из туфель.

Я, и правда, через пятнадцать минут уже сделал. Отдаю Вере.

Спасибо вам большое!

Не за что. Приходите, когда нужно будет, не стесняйтесь. Она вызывает у меня жалость. Я не видел её весёлой: жизнь у неё несладкая. Отец тяжело больной, хроник; живут они очень бедно. К тому же она болезненно обидчива и самолюбива, хотя и весьма неглупая. Сашка, по-моему, её в основном изводит, что она не допускает никому вольностей.

До свидания!

 

Еще сияет солнце, но облаков на небе намного больше, чем утром. Погода понемногу портится: дует ветер, пока еще не сильный, но холодный особенно на реке, когда идем обратно по мосту.

Галчонок, что бы тебе еще показать? Даже и не знаю: ни черта тут, в общем-то, и нет . Может в кино махнем, хочешь?

Можно.

Ближайшее на центральной улице, полчаса идти. Ты не мерзнешь?

Ну, чего ты за меня-то боишься? Сам, наверно, замерз. Дай-ка, шарф тебе поправлю, она возится с моим шарфом, потом ласково касается моей щеки. Так лучше?

Ага. А у тебя руки совсем холодные давай согрею.

Согрей. Она весело улыбается. А знаешь, я вчера, когда ехала, что будем с тобой гулять где-то в лесу.

Так что ж ты сразу не сказала? Туда ведь надо на электричке совсем недалеко, только уже поздновато.

Да нет: мне не обязательно хотелось в лес. Просто, я думаю: кто, кроме тебя, повел бы меня смотреть земснаряд?

И что тут смешного? По-моему, смотреть снаряд автоматический еще как интересно: я до этого видел лишь старые снаряды, с ручным управлением и пяти-барабанной лебёдкой. Там багермейстер всё время на ногах, возле неё.

Я пожал плечами:

Извини!

У, глупый! Да мне было еще как интересно. Ты думаешь, я ничего не понимаю? Ведь тебе всё это кажется страшно интересным, поэтому ты спешил и мне показать. Ну, улыбнись же! Расправь брови!

Молодец, Галка! Умница! Жаль, что я не здоровый, высокий парень: схватил бы её сейчас на руки закружил бы. Она ведь крупней меня: не могу я это сделать.

Как хорошо, что она понимает, почему я так сделал. Видит, что это свойственно мне и ей это нравится. Я вспомнил, как еще в десятом классе принес девочке, с которой шел в тот вечер в кино, уксусный альдегид в пробирке. Это была очередная работа на занятиях химического кружка: получение уксусного альдегида из ацетилена. Он удивительно пах, ацетальдегид: нежно и тонко, каким-то необыкновенным яблочным запахом. Но та девочка не проявила к нему интереса, чем смертельно меня обидела. Она не поняла, зачем я ей его принес и чему я радуюсь. А Галка...

Как нужно мне её понимание! Как и её ласки. Какое-то теплое чувство наполняет меня всего. Как назвать его? Любовь? Я немного боюсь этого слова. В книгах много написано о любви, таких книг я прочитал дикую уйму и потому вкладываю в это понятие слишком много.

Мне хорошо с ней; и не хочется, чтобы она уезжала. Но это не всё: теперь я это хорошо знаю. То, что вчера случилось, поставило всё на свои места. И я не смогу поступить иначе, чем считаю, должен поступать человек в таких случаях. Иначе погано будет у меня на душе и уже не смогу открыто смотреть я в глаза ребятам: Лёньке и Женьке. Циничны мы бываем только для виду чтобы показать тем, кто хвастается своими успехами по части женщин, что нам тоже всё нипочем. На самом деле всё это для нас гораздо серьезней и сложней, хоть мы не совсем идеальны и не всегда последовательны.

С той женщиной на практике было всё просто: не нужно было ничего решать, ясно всё было с самого начала она была много старше меня.

Но главное я чувствую, что уже и хочу этого: она всё ближе мне. Странно только, что так случилось лишь после того, как она отдалась мне.

Но если я уже всё решил для себя то почему молчу, ничего не говорю ей? Она, конечно, верит, что всё так и будет, и, я знаю, хочет этого. Почему не дать ей окончательную уверенность? Но я медлю. А она не торопит и не спрашивает меня. Ни прямо, ни намёком, ни взглядом. И я благодарен ей за это.

Центральная улица коротка. В середине её большое рядом с другими здание кинотеатра. В кассе несколько человек.

Перед нами женщина с годовалым малышом. Малыш симпатичный: крепкий, чистенький, с живыми глазенками. Галка смотрит на него, потом на меня, потом опять на него и вдруг краснеет.

Я чувствую, что тоже краснею. Действительно, у нас теперь тоже может быть ребёнок мы ничего не делали, чтобы этого не случилось.

Ну, что вы спите, молодой человек? Сколько вам билетов? Говорите!

Два, десятый ряд. Середину, пожалуйста.

На шестнадцать, на восемнадцать?

На шестнадцать.

До начала сеанса еще час, в фойе пускают за полчаса до начала. Идем по улице, заходим в книжный магазин, рассматриваем книги. Потом заходим мне за сигаретами и шоколадкой для неё. Последние минуты сидим в уютном фойе, листаем старые журналы.

Я хожу сюда чаще, чем на станцию в клуб. Кинозал здесь большой, слабоосвещенный и сырой. Но гаснет свет, и всё исчезает. Пока идет фильм, существует только то, что на экране. А потом свет гаснет, и мне надо возвращаться в свою берлогу. Я очень не люблю этот момент.

Мексика. Гитары, песни. Бешеные скачки на конях и пальба из револьверов. Узел ремешка сомбреро на подбородке. Благородный сын бедного помещика, его возлюбленная красивая несчастная девушка и её отец злой богатый помещик. Душещипательная ерунда, но музыка ничего.

 

Уже были сумерки, когда мы вышли из кино. Ждем автобус. Настроение у меня начало портиться: ей уже скоро уезжать.

Сумели влезть в автобус и даже сесть.

Борь, ты чего загрустил?

Я пожал плечами.

Неплохо пели, правда?

Но довольно однообразно. Барахляный фильм, по-моему.

Ну, чего ты такой?

Ты... Ты каким поездом должна ехать?

А, да! она сразу сникла. Ты расписание знаешь?

Знаю. Только они заранее не всегда объявляют об отмене электрички.

Поедем до станции. Мы промолчали всю дорогу.

Но когда подходили к расписанию, она вдруг улыбнулась и, бегло взглянув на него, потянула меня за руку:

Пошли!

Угу.

Знаешь, я решила: поеду утренней, в шесть. Хорошо? она так и сияла.

Галка!

Настроение моментально поднялось. Мы шли, как вчера, по путям; шли и смеялись любое слово вызывало смех.

Я опять тихонько провел её к себе. Хорошо, что дом в углу двора, не освещен прожектором.

Вот мы и дома! говорит она, когда я включаю свет. В комнате холодно.

Загудела электропечка : комната понемногу нагревается. Мы греем ужин и садимся за стол.

Голодные мы здорово. Водка разливается по жилам и прогоняет остатки озноба. После этого можно съесть вола. А селянка к тому же густо наперчена, и огурчики хороши. И после второй дозы aqua vita еще теплей и еще вкусней всё.

А на дворе дождь; сначала тихонько зашуршал по крыше, а потом припустил вовсю. Ну и пусть!

Ты покури, а я пока вымою посуду.

Ну её к черту! Сейчас уберу на плиту: завтра вымою.

Нет! Сиди и кури. И не мешай мне.

Ладно: пусть похозяйничает. Я полулежу на кровати, сосу сигарету и смотрю, как она моет и до блеска вытирает посуду. А приятно, когда о тебе кто-то заботится. Мне здесь этого здорово не хватает. Что поделаешь: привык рос в такой обстановке. Маменькин сынок, так сказать.

Она отдает мне тазик с грязной водой вылить. Я выхожу с ним наружу. Льет здорово, всё мокрое: ящики с трансформаторами, экскаватор со снятым ковшом, груда ржавых спутанных тросов, крыша пакгауза. Кругом лужи, рябые от падающих капель. Чувствуется, что дождь надолго: так и будет идти и идти.

Брр! До чего не люблю осенний дождь. Под весенним или летним даже гуляю, а этот терпеть не могу: грязь, промозглая сырость и тоска. Спешу вернуться в дом.

Галка еще что-то делает, наводит порядок. Я опять сижу и смотрю, как она возится. Шуршит по крыше дождь.

Дождь идет[1]. Я тихонько начинаю напевать мотив этого старого, еще довоенного танго. Его танцевала молодежь на открытой веранде подмосковной дачи летом сорокового года. Мне тогда было шесть лет; я усаживался поближе к тому месту, где стоял патефон, крепко обнимал деревянную колонку и смотрел, как танцуют. Дождь идет, Утомленное солнце, Беседка. Среди молодежи мой брат. Я готов был сидеть и смотреть хоть до ночи, но меня вскоре прогоняли спать: я им почему-то мешал. Смертельно обидевшись, я уходил, ложился в постель и, засыпая, слышал, как поёт Изабелла Юрьева: Саша! Ты помнишь теплый вечер?

Галя садится рядышком, кладет голову мне на плечо, слушает.

Боренька, ну почему ты не учился музыке? С таким слухом!

Я учился. На скрипке. Но всего один год.

А потом?

Война началась. Брата убили тогда на фронте, а я больше не учился в музыкальной школе.

Уже ничего не вернешь ни брата, ни музыкальную школу. Прошло уже намного больше лет, чем мне было тогда.

Лучше подумать о будущем. О нас обоих. В общем всё ясно, и надо ей сказать. Сейчас? Ладно, еще успею. Это никогда не поздно сделать. Да: конечно! Еще успею! Потом.

А что дальше? Как устроить нам нашу жизнь? Ей еще два года учиться, я три года должен отработать здесь. Что нам делать?

С распиской тянуть, все равно, нельзя. Наш дом в Москве самое большое через два года снесут, если успеть её прописать, нам дадут отдельную комнату. А пока поживем с моими родителями.

Но три года быть вместе только один деть в неделю. Три года! Тяжко.

Но может быть, мне раньше удастся перейти работать в Москву: все москвичи из нашей группы ехали по распределению из Москвы с мыслью как можно скорей вернуться обратно. До меня здесь тоже был москвич, проработал около года и уехал. Может, и мне так удастся. И неудобно, в то же время, перед здешними.

Надолго к нам? спросили меня, когда я первый раз сюда явился. Москвичи ведь стараются не задерживаться тут.

Ну, чего вы так сразу? вступился тогда Семен Иванович. Совесть есть, так не убежит.

Он сразу задел мою слабую струну: чувствительность к мнению обо мне. Не хотелось, чтобы оно было таким же, как о моем предшественнике. Тот плевал на всё: нарочно работал из рук вон плохо они сами постарались от него избавиться.

Но замену мне, конечно, нашли бы. На днях приходил один местный, ему сказали, что нет свободной вакансии.

Так что же мне делать?

Галя молча сидит рядышком, продолжая прижиматься лицом к моему плечу, и тоже о чем-то думает. Хорошо как! И совсем не так, как вчера. Не из-за того, что так прекрасно её тело только оттого, что она здесь, рядом. Я крепко обнял её, прижался щекой к её волосам.

Галчонок!

А?

Когда ты опять приедешь?

Ты и в следующее воскресенье не приедешь в Москву? Родители же будут волноваться.

Да. Приеду, конечно. Но что нас опять ждет? Если только Элку куда-нибудь унесет. Лучше мне иногда здесь оставаться на воскресенье: ты приедешь опять, и мы будем только вдвоем.

Да, конечно.

Раз в месяц так можно будет делать. Пока.

А может быть, сказать ей? Договориться обо всем и в следующее воскресенье сказать уже и моим родителям? Тогда всё встанет на свои места. Сейчас уже? Нет, нет! Потом!

 

А дождь всё льет. Уже ночь.

Ляжем?

Да. Только сегодня...

Конечно. Я же знаю.

...Мы лежим, крепко обнявшись, и не спим. Так жалко спать. Молчим. Она иногда проводит рукой по моему лицу когда рука её касается моих губ, я целую её.

Потом тяжелая дремота на короткое время охватывает нас.

И снова мы лежим в полумраке, подсвеченном раскаленной спиралью плитки. Встать придется не позже, чем в полпятого. У нас еще два часа. Глаза у обоих широко открыты. Тикают часы...

Полпятого.

Пора!

Да!

Я встаю первым. Быстро одеваюсь и делаю бутерброды. Когда начал заворачивать их в бумагу, она догадалась, что это ей.

Зачем? Я не хочу есть.

Поешь дорогой: два часа ехать. И сразу на лекции.

Иди сюда!

Я наклоняюсь к ней. Она обнимает меня; я лежу, уткнувшись носом в её теплую шею.

Пора!

Да!...

Пора!

Да, пора!

 

Мы снова идем по рельсам. Дождь прекратился. Не видно ни реки, ни моста через неё: еще темно...

Станция. В кассе еще почти никого.

...Мы стоим под виадуком. Она как-то вымученно улыбается и, я чувствую, готова разреветься. Я прижимаю её к себе. Всё равно, никто не видит. А если и видит плевать!

Взять бы и оставить её еще хотя бы на один день! К черту лекции: подумаешь. Да нет, ерунда! Уже показались огни электрички.

...Стоим у раскрытой двери вагона: она внутри, в тамбуре я снаружи, на платформе.

Я так ничего ей и не сказал. Не решился. Потом скажу. Всё будет хорошо: поженимся с ней будет семья, ребенок.

Ребенок! А если он теперь уже должен появиться после той ночи? Если это обнаружится, что она будет делать?

Слушай, Галка! Если что ни в коем случае ничего не делай!

Что: если что? не поняла она.

Ну, аборт! Я тебе никогда этого не прощу!

Она не успела ничего ответить: двери закрылись. Я увидел через стекло, что она плачет. Поезд тронулся и, быстро набрав скорость, исчез в тумане.

 

Ну, и брякнул же я! Мы увидимся в следующую субботу за это время ничего ж еще не обнаружится.

Ну, да ладно! Она всё поняла: всё будет хорошо будет!

Сыро, черт побери! Я поднял воротник, закурил и тронулся в обратный путь.

 

 

[Борис Мир][Данэя][Западный полюс][Present Perfect Continuous][Блик][Кев Олеч][Не придуманная история]



[1] Чтобы прослушать, необходимо установить плайер WinAmp или YAMAHA. Это можно сделать со страницы http://oldstars.narod.ru/vqf.html .